Приобретут всеевропейский лоск
слова трансазиатского поэта,
я позабуду сказочный Свердловск
и школьный двор в районе Вторчермета.

Но где бы мне ни выпало остыть,
в Париже знойном, в Лондоне промозглом,
мой жалкий прах советую зарыть
на безымянном кладбище свердловском.

Не в плане не лишённой красоты,
но вычурной и артистичной позы,
а потому что там мои кенты,
их профили из мрамора и розы.

На купоросных голубых снегах,
закончившие ШРМ на тройки,
они споткнулись с медью в черепах
как первые солдаты перестройки.

Пусть Вторчермет гудит своей трубой.
Пластполимер пускай свистит протяжно.
А женщина, что не была со мной,
альбом откроет и закурит важно.

Она откроет голубой альбом,
где лица наши будущим согреты,
где живы мы, в альбоме голубом,
земная шваль: бандиты и поэты.

Борис Рыжий

А если он уходит днем,
Он все равно от вас уходит.
Давай сейчас его вернем,
Пока он площадь переходит.

Немедленно его вернем,
Поговорим и стол накроем,
Весь дом вверх дном перевернем
И праздник для него устроим.

Геннадий Шпаликов

Что делать, родная, метельный балет
Не трогает мерзлой земли.
Куда мне девать лотерейный билет,
В котором сплошные нули.
Попробовать счастья в другом тираже,
Но музыка гаснет уже.
И молодость явно подходит к концу.
И выигрыш мне не к лицу.

Иному плевать на такой приговор -
Ему до могилы вольно
В полсилы молоть романтический вздор,
Блистать голивудским кино.
А я, озираясь в лихом тупике,
С потертой запиской в руке.
С обрывком рассказа, где ветер ночной
Ни с чем возвращался домой.

О, Господи, мне ли сидеть у окна,
На раннюю старость ворча.
За ласковой мглой, за стаканом вина
В халате с чужого плеча.
Я все позабыл, словно в шахматах пат -
Король никуда не пройдет.
И только дареные звезды шипят,
На ломанный падая лед.

Вадим Мищук.

Царям дворец построил Растрелли.
Цари рождались жили старели.
Дворец не думал о вертлявом постреле,

не гадал, что в кровати, царицам вверенной,
раскинется какой-то присяжный поверенный
От орлов, от власти, одеял и кружевца
голова просяжного поверенного кружится.

Забывши и классы и партии,
идет на дежурную речь.
Глаза у него бонапартьи
и цвета защитного френч.

Слова и слова. Огнесловая лава.
Болтает сорокой радостной.
Он сам опьянен своею славой
пьяней, чем сорокаградусной.

Слушайте, пока не устанете,
как щебечет иной адъютантик:

"Такие случаи были -
он едет в автомобиле.
Узнавши, кто и который, -
толпа распрягла моторы!
Взамен лошадиной силы
сама на руках носила!"

В аплодисментном плеске
премьер проплывет над Невским.
и дамы, и дети-пузанчики
кидают цветы и розанчики.

Если ж с безработы загрустится,
сам себя уверенно и быстро
назначает- то военным, то юстиции,
то каким-нибудь еще министром.

И вновь возвращается, сказанув,
ворочать дела и вертеть казну.

В.Маяковский
1927 г.

Я считал слонов и в нечёт и в чёт,
И всё-таки я не уснул,
И тут явился ко мне мой чёрт,
И уселся верхом на стул.

И сказал мой чёрт: «Ну, как, старина,
Ну, как же мы порешим?
Подпишем союз, и айда в стремена,
И ещё чуток погрешим!

И ты можешь лгать, и можешь блудить,
И друзей предавать гуртом!
А то, что придется потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!

Аллилуйя, Аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!

Но зато ты узнаешь, как сладок грех
Этой горькой порой седин.
И что счастье не в том, что один за всех,
А в том, что все - как один!

И поймёшь ты, что нет над тобой суда,
Нет проклятия прошлых лет,
Когда вместе со всеми ты скажешь - да!
И вместе со всеми - нет!

И ты будешь волков на земле плодить,
И учить их вилять хвостом!
А то, что придётся потом платить,
Так ведь это ж, пойми, - потом!

Аллилуйя, Аллилуйя,
Аллилуйя, - потом!

И что душа? - Прошлогодний снег!
А глядишь - пронесёт и так!
В наш атомный век, в наш каменный век,
На совесть цена пятак!

И кому оно нужно, это «добро»,
Если всем дорога - в золу...
Так давай же, бери, старина, перо!
И вот здесь распишись, «в углу».

Тут чёрт потрогал мизинцем бровь...
И придвинул ко мне флакон.
И я спросил его: «Это кровь?»
«Чернила», - ответил он...

Аллилуйя, аллилуйя!
«Чернила», - ответил он.

А.Галич