Попробую привлечь к разговору Василия Макаровича Шукшина.

Спор основной начинался, когда выходили из клуба. Особенно в отношении
деревенских фильмов дед был категоричен до жестокости.
-- Хреновина, -- заявлял он. -- Так не бывает.
-- Почему не бывает?
-- А что, тебе разве этот парень глянется?
-- Какой парень?
-- С гармошкой-то. Который в окно-то лазил.
-- Он не лазил в окно, -- поправлял Петька; он точно помнил все, что
происходило в фильме, а дед путал, и это раздражало Петьку, -- Он только к
окну лез, чтобы спеть песню.
-- Ну, лез. Я вон один раз, помню, полез было...
-- А что, он тебе не глянется?
-- Кто?
-- Кто-кто!.. Ну парень-то, который лез-то. Сам же заговорил про него.
-- Ни вот на столько, -- дед показывал кончик мизинца. -- Ваня-дурачок
какой-то. Поет и поет ходит... У нас Ваня-дурачок такой был -- все пел
ходил.
-- Так он же любит! -- начинал нервничать Петька.
-- Ну и что, что любит?
-- Ну и поет.
-- А?
-- Ну и поет, говорю!
-- Да его бы давно на смех подняли, такого! Ему бы проходу не было. Он
любит... Когда любят, то стыдятся. А этот трезвонит ходит по всей деревне...
Какая же дура пойдет за него! Он же несурьезный парень. Мы вон, помню:
поглянется девка, так ты ее за две улицы обходишь -- потому что совестно.
Любит... Ну и люби на здоровье, но зачем же...
-- Чего -- зачем?
-- Зачем же людей-то смешить? Мы вон, помню...
-- Опять "мы, мы". Сейчас же люди-то другие стали!
-- Чего это они другие-то стали? Всегда люди одинаковые. Ты у нас много
видел таких дурачков?
-- Это же кино все-таки. Нельзя же сравнивать.
-- Я и не сравниваю. Я говорю, что парень непохожий, вот и все, --
стоял на своем дед.
-- Так всем же глянется! Смеялись же! Я даже и то смеялся.
-- Ты маленький ишо, поэтому тебе все смешно. Я вот небось не засмеюсь
где попало.
Со взрослыми дед редко спорил об искусстве -- не умел. Начинал сразу
нервничать, обзывался.